Александр Генис. К открытию фестиваля «Прима Виста»

За свою уже далеко не короткую жизнь я никогда не переживал таких трудных дней, как те, что наступили 24 февраля. Конечно, это нельзя сравнивать с бедой, которая обрушилась на несчастных и героических украинцев, защищающихеся от агрессии. Вместе со всем миром сострадая жертвам этой войны, я не могу не думать о том, что виновной в ней стала родина моего языка. И это ложится двойным бременем на каждого, кто им пользуется и никогда от него не избавится.

Казалось бы в такое время можно говорить только о войне, но это не так — хотя бы потому, что мы и без того редко обсуждаем что-либо еще. Чтобы оправдать наше присутствие на этом фестивале, чтобы избежать мук совести за якобы эстетскую его тему — “пределы игры”, чтобы не считать бессердечным место в башне из слоновой кости или защищать тем более бессовестную позицию “над схваткой”, я хочу воспользоваться уроком писателя, который был в схожем — безнадежном — положении и вышел из него поучительным образом, оставив нам пример.

Я говорю о Германе Гессе и его великом романе “Игра в бисер”, написанном в годы Второй мировой войны, причем, на языке того народа, который ее развязал. О самой Игре в бисер я подробно расскажу в своей лекции, где мы даже попробуем разыграть экспериментальную партию, но сейчас давайте поговорим не столько о книге, сколько о ее авторе.

Прожив всю войну в Швейцарии, Гессе делал все, что мог и должен был нормальный человек. Он поддерживал оставшихся в Германии друзей и единомышленников, помогал беженцам и хлопотал за них перед властями, оплакивал погибших и замученных, громил нацизм в речах и письмах. Но это не мешало ему предельно четко отделить гражданскую позицию от писательской. Свидетельство тому — ответ анониму, который призывал его “писать на актуальные темы” и упрекал за желание укрыться от реальности. На дворе стоял 1939-й. Война уже началась, но Гессе не признавал ее власти над собой. “Писатель тем и отличается от нормальных людей, — объяснял он своему корреспонденту, — что не позволяет войне им распоряжаться, ибо война, которую мы оба ненавидим, питается своей вечной тенденцией к тотальности».

В 1946 году Гессе получил за свой шедевр Нобелевскую премию.Представим себе разбомбленную до основания Европу первого послевоенного года. Миллионы отчаявшихся людей, смерть, голод, разруха. Но в романе об этом нет ни слова. Гессе, однако, постоянно помнил о войне, придумывая занятую Игрой в бисер Касталию. Это чистое царство духа по Гессе есть необходимое условие человеческого существования — и выживания.

Но почему Игра? На этот вопрос ответил другой ее гроссмейстер — Йохан Хёйзинга. В написанной накануне той же войны книге “Homo Ludens”, которую нельзя не вспомнить на этом фестивале, он начинает свое исследование с того, что утверждает: можно отрицать почти все абстрактные понятия — право, красоту, истину, Бога, но нельзя отрицать игру. А признавая ее, мы признаем и Дух, ибо какова бы ни была сущность игры, “она не есть нечто материальное”. Ценность игры в том, продолжает Хёйзинга, что в “исторические периоды тяжелого духовного давления” она “создает временное, ограниченное совершенство, и порядок установленный игрой, имеет непреложный характер”. (Другими словами, если в футбол играют руками, то это не футбол).

Разделяя это отношение к Игре, Гессе верил, что больше всего Касталия нужна в безнадежно черные часы истории, когда, казалось бы, точно не до аристократической и головоломной “Игры в бисер”: и хлеб от нее не станет дешевле, и пушки не замолчат. Но непрактичная, мало кому нужная и понятная, она спасает мир тем, что оправдывает его, — как Бах, стихи или закат. Игра нужна, чтобы поддержать и воспитать тонкий слой художественной элиты, которая пестует наиболее редкие цветы культуры. Когда падают бомбы, забота об этой интеллектуальной забаве считается бесполезной для победы. Но на самом деле, именно Гессе и все на него похожие помогают тем, что одичавшему во время войны человечеству есть куда вернуться.

Александр ГЕНИС, Нью-Йорк — Тарту